В Институте философии его нередко называют «наше всё», и это не преувеличение, за таким определением целая эпоха отечественной философии. Лекторский — человек-легенда, который десятилетиями задаёт тон в отечественной эпистемологии и философии науки.
Его интеллектуальная родословная восходит к золотому веку советской философии. Ученик выдающегося мыслителя Эвальда Ильенкова, Лекторский впитал и развил традицию деятельностного понимания сознания.
Особое место в научных интересах В.А. Лекторского занимает наследие Льва Семёновича Выготского. Он исследовал культурно-историческую теорию, философские предпосылки психологии и теории деятельности. Для него обращение к Выготскому — это не только возвращение к классике отечественной науки, но и возможность заново поставить принципиальные вопросы: как формируется человеческое сознание, откуда берётся наше «Я», что делает человека человеком и чем человеческое мышление отличается от машинной обработки информации.
В интервью мы попросили Владислава Александровича соединить прошлое и непредсказуемое будущее. Как идеи Выготского, сформулированные почти век назад, могут спасти современного школьника от «цифрового тугоумия»? Что делать педагогам в эпоху больших языковых моделей? И почему в мире, где машина готова выдать любой ответ, главным для человека остается вопрос — «Зачем?».
— Владислав Александрович, в этом году мы отмечаем 130-летие со дня рождения Льва Семеновича Выготского. Его идеи были сформулированы почти столетие назад, однако сегодня к ним вновь активно обращаются философы, психологи и педагоги. Почему, на ваш взгляд, наследие Выготского приобретает особую актуальность именно в XXI веке?
— В XXI веке актуальность Выготского проявляется даже ярче, чем 10–15 лет назад. Известный английский философ и историк науки Ром Харре однажды заметил, что всю историю мировой психологии можно разделить на два периода: до Выготского и после Выготского. Его идеи помогают нам понять природу человеческого сознания и то, что принципиально отличает человека от машины.
Дело в том, что со времен Декарта сложилась традиция исследования сознания, согласно которой все психические процессы происходят исключительно «внутри». Существует некий внутренний театр, изначальное пространство сознания. Эта идея пронизывала всю последующую философию. Даже Гуссерль с его феноменологической редукцией или Сартр с его экзистенциализмом (вспомним сартровское «Ад — это другие») исходили из того, что есть изначальное, свободное сознание, а внешний мир, культура и другие люди лишь мешают ему, объективируют его и ущемляют его свободу.
Эта же «декартовская» ошибка была заложена и в классической психологии. Сначала это была интроспективная психология, затем бихевиоризм, который решил измерять только внешнее поведение, полностью отбросив сознание. Потом произошла когнитивная революция. Казалось бы, мы вернулись к ментальным репрезентациям, но мозг снова стали рассматривать просто как компьютер, перерабатывающий информацию. Вспомним Джерри Фодора и его идею «языка мысли»: мол, внутри мозга есть некие внутренние структуры, которые перерабатывают информацию по правилам внутреннего синтаксиса.
Но во всех этих моделях упускается главное: человек не существует сам по себе, в вакууме. Он укоренен в культуре, в истории, в социальных связях. Выготский же показал, что высшие психические функции не даны от рождения в готовом виде. Они не спрятаны «внутри» мозга. Сознание — это результат взаимодействия с миром, но взаимодействия опосредованного.
У животных есть конечности, они воздействуют на мир напрямую. Человек же использует то, что создала культура: орудия труда, знаки, язык. Эти культурные артефакты становятся инструментами мышления. Если вы не учитываете эту культурно-историческую и деятельностную опосредованность, вы никогда не поймете, что такое человек и как он мыслит.
— Вы говорите о сложных философских и психологических категориях. Но какое практическое значение они имеют сегодня, когда развитие искусственного интеллекта ставит перед человечеством вопрос о возможном изменении самой человеческой природы?
— Сегодня речь идет о фундаментальной переделке человека. Появились идеи трансгуманизма, улучшения человеческой природы с помощью технологий и ИИ. Но чтобы что-то улучшать, нужно четко понимать: а что именно мы улучшаем? Что такое человек?
Ушедший из жизни несколько лет назад Генри Киссинджер в свои последние годы, вопреки ожиданиям, глубоко увлекся философией искусственного интеллекта. Он выпустил книгу «Эпоха ИИ», написанную в соавторстве с ведущими разработчиками технологий. И вывод, к которому он приходит, поразителен: главная проблема искусственного интеллекта заключается не в технологиях, а в том, что ИИ заставляет нас заново задать вопрос: «Что значит быть человеком?».
В The New York Times не так давно вышла статья, в которой прямо говорится: в ситуации глобальной цивилизации, основанной на искусственном интеллекте, человечество не сможет выжить без философии. Нам нужна философия, чтобы осмыслить этот переход. И здесь идеи Выготского становятся нашим надежным компасом.
— Если искусственный интеллект способен обрабатывать огромные объемы информации, анализировать данные и создавать тексты, то в чем заключается принципиальное различие между машинным вычислением и человеческим сознанием?
— Мой дорогой друг, замечательный философ Григорий Соломонович Померанц, с которым мы часто спорили и размышляли о судьбах гуманизма, любил вспоминать одну историю. Он как-то затащил меня на литературное заседание, где Андрей Вознесенский читал свои новые стихи. У Вознесенского была изящная игра слов, философское размышление о реке Темзе и о самом ходе времени.
Суть этой игры идеально описывает разрыв между машинным и человеческим. Машина, алгоритм, компьютерный разум работают в логике причинности и последовательности: «Темза… Тем-за… За-тем… Затем …». Это логика процесса, логика вычислений.
Но человек живет в логике смыслов. И после всех этих «тем» и «затем» человек всегда задает главный вопрос, на который не может ответить ни одна нейросеть: «Зачем?». Вот в этом «зачем», в способности выходить за пределы причинно-следственных связей и ставить вопросы о смысле, заключается то, что мы должны сохранить. И именно этому нас учит подлинный, а не искаженный Выготский.
В.А. Лекторский (справа) и доктор психологических наук В.Т. Кудрявцев
— Если обратиться непосредственно к сфере образования, насколько идеи Выготского актуальны для современных педагогов? Как донести их значение до воспитателей детских садов и специалистов дошкольного образования, особенно в условиях, когда мир стремительно меняется, а цифровизация становится частью повседневной жизни? Не возникает ли у педагогов ощущение, что идеи, сформулированные почти столетие назад, уже устарели?
— Да, эти идеи были сформулированы давно, но именно в этом их непреходящая сила. Если человек хочет сохраниться как личность, а не превратиться в придаток или раба искусственного интеллекта (а такая опасность вполне реальна), он должен остаться человеком. А как это сделать? Нужно культивировать, развивать и сохранять в себе те качества, которые формируются только одним путем: через включение в человеческую культуру и через живое, опосредованное общение с другим человеком. Это особенно важно в дошкольном возрасте, когда закладываются основы мышления и эмоционального интеллекта.
Сегодня в образовании возникла новая серьезная опасность, связанная с появлением больших языковых моделей. Школьник или студент задает вопрос, и машина мгновенно выдает готовый ответ. Знания у нее есть, она готова служить. Но возникает риск, что люди просто перестанут думать. Они не будут развивать собственные интеллектуальные качества, а станут пассивно потреблять то, что сказала машина.
Машина, во-первых, может ошибаться или галлюцинировать. А во-вторых, главная опасность в том, что человек утратит свои ключевые способности: действовать самостоятельно, принимать решения, решать проблемы, размышлять и критически оценивать информацию. Сохранить эти чисто человеческие качества — вот главная проблема современного образования, и для ученика, и для учителя.
— Искусственный интеллект уже способен выполнять задания, которые раньше считались исключительно результатом самостоятельной интеллектуальной работы человека: писать сочинения, готовить научные тексты и даже диссертации. Как в таких условиях должна измениться учебная деятельность? Что необходимо сделать педагогам, чтобы технологии не подменяли мышление учащихся, а способствовали его развитию?
— Это серьезнейший вызов. У нас в Москве, кстати, уже зафиксированы случаи защиты кандидатских диссертаций, написанных с активным использованием искусственного интеллекта. Я возглавляю Научный совет РАН по философии, искусственному интеллекту и когнитивным исследованиям, и мы регулярно проводим специальные заседания, посвященные этой теме.
Что делать учителю? Какой должна быть учебная деятельность в условиях, которых раньше просто не существовало? Именно здесь идея Выготского важна в высшей степени. Как воспитывать и образовывать ребенка, студента, и как готовить преподавателя, который знает: его ученики неизбежно будут обращаться к этим машинам? Как сделать так, чтобы технологии не вредили, а помогали?
А это, оказывается, возможно. Можно, например, настроить эти искусственные системы таким образом, чтобы они не просто выдавали готовые ответы, а задавали ученику наводящие и уточняющие вопросы. И тогда учитель сможет проверять не конечный результат, а сам ход размышлений ученика, его способность выстраивать логическую цепочку.
— Правильно ли я понимаю, что в таком случае искусственный интеллект может частично взять на себя функции педагога и заменить его в образовательном процессе?
— Нет, педагога он заменить не может. Но задавать вопросы он может. Но если мы хотим использовать эти машины правильно, их нужно применять не как шпаргалку или поставщика готовых решений, а как инструмент, который заставляет думать. Искусственный интеллект может и должен работать в таком качестве, и скоро без этого уже не обойтись. Но преподавателя он не заменит никогда.
Роль педагога в современных условиях должна состоять в том, чтобы воспитывать у учеников способность думать, размышлять, критически оценивать информацию, а не просто брать готовый ответ у кого-то (или у чего-то). Иначе мы рискуем создать поколение, страдающее тем, что метко называют «цифровым тугоумием». Вот в чем главная опасность: когда всё оцифровано, все ответы уже есть, а все тексты сгенерированы и переплавлены нейросетями.
Беседовала Лариса Бурмистрова